Alan Paint - О прекрасном

Ныне, спустя три четверти века, не все представляют себе всю громадность музыкально-стилистической революции, начатой в 90-е годы Скрябиным. Для музыкантов, воспитанных в традициях академизировавшейся кучкистско-беляевской школы, новации Скрябина — особенно в сфере ладогармонической — были проявлением предерзкого бунта, непозволительным нарушением правил. Трудно сегоДня поверить в подлинность филиппнк, направленных против совсем невинных, с нашей точки зрения, ранних скрябинских произведений. Вот как оценивал музыку Второй симфонии Аренский в письме к Танееву от 17 января 1902 года: «...в этом, с позволения сказать «сочинении» — консонансов, кажется, вовсе нет, а в течение 30—40 минут тишина нарушается нагроможденными друг на друга без всякого смысла диссонансами. Не понимаю, как Лядов решился дирижировать таким вздором» '. О той же симфонии не менее раздраженно писал бывший соученик Скрябина, пианист Максимов, буквально деморализованный ее «беспрерывными модуляциями, ложными кадансами... большим количеством всяких вспомогательных и проходящих нот». Эти «ухищрения», по мнению Максимова, «создают такие диссонансы, над которыми задумались бы нынешние новаторы в стиле Цезаря Франка... Нет сил воспринимать эти гармонические резкости»2.

Какой же стремительный рывок в будущее должно было осуществить русское искусство, чтобы уже спустя десять лет музыка, подобная Второй симфонии, могла считаться вполне умеренной, а сам автор ее смог уйти далеко вперед в сторону решительного ладогармонического обновления.

В этом убежденном устремлении Скрябина ко все более смелым звуковым новшествам передовые современники усматривали прямой отзвук общественного радикализма, свойственного предреволюционному русскому обществу: «Только в России, еще юной, буйной, не застаревшей в культе старых форм, могло народиться нечто столь безоглядно революционное», — писал критик Ю. Энгель3.

Не мудрено, что большая часть русской композиторской молодежи, особенно в период после 1905 года, увидела в искусстве Скрябина проявление наивысшей свободы, независимости от академических условностей, образец безграничной смелости идей и творческого своеволия. Премьеры «Божественной поэмы», «Поэмы экстаза», Пятой сонаты, «Прометея» вызывали бурю разноречивых суждений, пугая консерваторов и восхищая, вдохновляя молодых сторонников нового. «...Ни Равель, ни Малер, ни Дебюсси, ни Штраус не казались такой квинтэссенцией передовой музыки, как... Александр Скрябин», — отмечал Стравинский '.